Антикросс приветствует гостей! В Месте, где каждый может показать своё желание творить и развивать полюбившиеся миры, а также создавать новые, пусть даже не очень каноничные, сплетения фендомов - ведь для этого и нужны кроссоверы, не так ли?
Этот город черный, мрачный, невзрачный и опасный. Каждый, кто просыпается здесь по утрам – это прекрасно понимает. Каждый осознает тот факт, что ему придется совершенно не сладко и он может стать следующей жертвой очередного съехавшегося психа, который хочет управлять миром тем или иным способом. Весь этот мрачный мир сводит с ума и сверлит где-то внутри. Ужасно грязно и темно, чтобы принимать это за действительность. Где-то и когда-то это должно кончиться, но все никак. Никогда.
Желтый - цвет страха. Красный - ярости. Зеленый - Воли. Синий - надежды. Розовый - любви. У каждой квинтэссенции эмоционального спектра есть свой цвет. Свое кольцо. Свой носитель. Я знаю их все, - думала Джесс, закрыв глаза. И почти слушая собственный голос в своей голове - какой цвет у отчаяния?

anticross

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » anticross » Фандом » when this story is over


when this story is over

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

when this story is over, talk to me.

http://sg.uploads.ru/oDJHO.png http://s5.uploads.ru/QdeVJ.png

[indent][indent][indent][indent]// daud & the outsider

не совершай ошибок, даруя силу;
не гневи покровителя своего, ибо он — бог.

+1

2

Дауда по ночам кошмары совсем не мучают.

Как-то раз женщина, что, расплачиваясь с ним за убийство своего мужа, дрожащим голосом задала ему довольно занятный вопрос: не снятся ли убийцам глаза тех, кого они собственными же руками отправляют в Бездну. Забирая деньги, Дауд молчит. Уходя, напоследок бросает: чтобы глаза не снились, достаточно в них не заглядывать. Его не беспокоят призраки им убитых, по его душу не приходят явить расплату. Он проваливается в черные сны без картин и звуков уже долгие годы подряд и не помнит, было ли когда-либо время, в которое это происходило иначе. От кошмаров ночами не приходится просыпаться, дрожа всем телом и задыхаясь… Дауд кошмары видит совсем по-другому.

Бездна открывается ему охотно, водит по своим лабиринтам и под ногами плетет разбитые дороги любого из городов — окажись где угодно, узнавай отчетливые силуэты знакомых видов, находи в том, что душой зовут, неясный на происходящее отклик, но помни: это все — Бездна ровно настолько же, насколько сама Бездна — и есть все. Не понимать сути конца всего сущего, скажет ему Чужой, абсолютно естественно — и не солжет. Только от этой правды становится тошно до невыносимого, а вопросов в голове совершенно не убавляется. Всякий раз, засыпая, ему неизвестно, где конкретно ему придется очнуться; всякий раз, просыпаясь, он не может быть уверенным на сто процентов, что проснулся действительно. Бездна его, безусловно, принимает охотно… еще бы Чужой спрашивал у Дауда, хотел ли тот к ней вообще возвращаться.

Метка на его руке иногда неприятно зудит и очень редко — болит так, что хоть кисть отрубай. В такие моменты он, бывает, до крови раздирает кожу, но причины тому совершенно не понимает; адресованный Чужому об этом вопрос ожидаемо им игнорируется — сложно было сказать, как сильно с течением лет Дауда это звенящее в пустоте Бездны молчание начинало бесить. Выворачивая сустав запястья — пытаясь сделать хоть что-нибудь, чтобы метка перестала битый час прожигать плоть — он шипит сквозь плотно сжатые зубы: «да что тебе, мать твою, от меня надо?!», и получает в отместку только более сильную боль. Может быть, размышлял он потом, это связано с тем, что Чужой ему донести пытается. Может быть, это просто побочное действие магии. Может быть, во всем этом была куча прочих скрытых от понимания человеческого механизмов… он не знал, с чем эти боли и ощущения были связаны. И слепое непонимание таких, казалось бы, нужных вещей накипало в нем раздражением. Если это наказание за чью-то пролитую кровь, думает Дауд, то зачем было давать на убийство свое божественное поощрение. Если это — плата за использование силы Бездны, то черноглазый выродок… ему об этом в самом начале их славной дружбы просто-напросто умолчал. Что ж, это, в самом деле, было вполне в его духе.

Сидя у алтарей, исписанных текстами на языке мертвых, порой удается найти его руны. Пробуя их секрет разгадать, можно годами подряд ломать голову, но смысла, по итогам, не уловить. Взывая к Чужому — никогда не угадаешь, ответит ли он. Заглядывая в бесконечную темноту его глаз, не узнаешь, о чем он думает. Чужой, разумеется, божество… только полный идиот сомневался бы, и мотивы его, как и все им сопутствующее, наверное, не поддавалось осмыслению в принципе. Он пришел к Дауду в сложный период его жизни, он его — и где-то внутри себя Дауд даже готов в этом признаться — практически спас. Вспоминая свою жизнь до его появления, ему сложно понять, что могло бы пойти по кривой тропе. Оглядывая карты, что у него на руках были сейчас, он знает, что, впрочем, вся жизнь его — сплошная кривая. С самого детства за спиной Дауда всегда был кто-то, кто его контролировал; жажда иметь на свои вопросы предельно точные ответы была сплетена с жаждой контроля над ситуацией. Не знать чего-то — как и сказал Чужой — совершенно естественно, особенно, если это что-то было сотворено за пределами твоего понимания. Проблема всегда оставалась в том, что Дауд не мог позволить себе просто так разжать руки и выпустить — не мог игнорировать тайны, от которых зависели его же свобода и воля. Чужой знает об этом. Знает ведь, верно?..

Холод Бездны морозит всегда изнутри, и всякий раз мандраж, пробирающий до костей, почти невозможно скрывать. Было бы интересно узнать, ко всем ли так холодна эта серая пустота конца всего сущего — как было интересно узнать и много других вещей, которые ему никто никогда раскрывать не станет. Проснувшись на этот раз, Дауд видит перед собой дороги, усыпанные трупами тех, кого он убил вчера. Переступить их или обойти по другой стороне — несложно, но в этот раз он принципиально идет прямо по застывшим фигурам: это не было игрой Бездны, это было травлей от рук самого Чужого. Дауд не сможет сказать, насколько верно он расценивает такие вот знаки, но с каждым следующим визитом к их локальному богу сдерживать свое к оному раздражение пытается все меньше и меньше. Он понимал: стремясь к осознанию недосягаемого, остановиться на полпути шансов мало — не достигая желаемого, это желаемое вполне логично становится объектом твоей нелюбви. Бредить богами, чтобы добиться их расположения. Добиться — и все равно хотеть большего. Он понимал, что перегибает палку… но не чувствовал себя в этом неправым.

— Ты был нужен мне две недели назад, — ему хватает скопившейся злости и наглости, чтобы говорить с Чужим в таком тоне, — Ты же — мне тогда не ответил. Зачем тебе меченые, если тебе не приходит в голову к ним прислушиваться?

Дауд не боится гнева Чужого, потому что его не знает. Когда видишь своего бога в конкретном обличье и знаешь паттерн его поведения, волей-неволей начинаешь проецировать на него свое представление человека. Человек, которого ему доводилось в нем видеть… был на редкость дерьмовым и порядком эгоцентричным. О прочих смыслах и трактовках думать уже давно не хотелось. Там, где появлялись эмоции, всегда было меньше места для глубокомыслия.

Отредактировано Daud (2018-11-16 16:50:49)

+2

3

Всегда забавлял тот факт, что люди (даже если они каким-либо образом связаны с Бездной) считают, что Чужой, одарив их своим вниманием, становится им что-то должен. Должен опекать, как детей. Давай советы, как оракул. Предугадывать их и всеобщее будущее. Вести по этому тернистому пути неоднозначного бытия. Предостерегать, протягивать руку, слушать их мольбы, выслушивать претензии и все то прочее, на что рассчитывают люди, получившие силу и не придумавшие, что делать с ней. Не придумавшие ничего лучше, кроме как стать наемниками и убивать за звонкую монету. Конечно, Чужого нисколько не обижало такое отношение к его дару, но, будем честными, он рассчитывал на иной исход.
Однако, если бы Чужой не ошибался, этот мир точно был бы немного другим. Возможно, немного более идеальным, а пока в нем все еще существует допустимая доля хаоса, отсеивающая слабые зерна. Дауд был удобным инструментом, если бы столь усердно не стремился себе развязать руки. Так уж получилось - в природе людской стремление быть свободными. А они рождаются с клеймом службы. Одни служат идее, другие - людям. Четвертые вынуждены служить долгу и чести. Но служба в людском геноме, это заложено в их крови. Каждый раз, когда человек пытается сорвать с себя ошейник, его бросает в агонию сомнения и он сбивается с пути. Почему-то некоторым людям в голову приходит уничтожающая идея, что они свободны.
Ну что же ты, Дауд, подумал, что свободен? Чужой дает силу, дарит будущее и смотрит, что произойдет с человеком. И если бы Бездна подарила ему дар провидения, если бы только Чужой знал, что произойдет дальше, возможно, ему было бы намного проще, но тогда, определенно, было бы и скучнее. Бывало, он давал метку неспособны людям. И они гибли под огромной напирающей силой Бездны. В конце концов, меченых в мире стало совсем уж мало. Тех, кто по праву может носить метку Бездны. И как-то влиять на историю. И здесь Чужой понял, что некоторые просто не хотят этого делать. Метка стала им обыденным инструментом быстрого перемещения по улицам их замшелых, чумных городов. И ничего больше. Чужой ненавидел таких людей. И ненавидел себя в тот момент, когда с какого-то перепугу подумал, что из этого что-нибудь может получиться.

Дауд был другим. Дауд до какого момента не подводил его. За ним было интересно наблюдать. И пусть он использовал силу совсем не так, как Чужой себе представлял, он заработал себе честное имя Дануольского клинка. У него за дверью всегда стоял дьявол и Дауд жил с этим. Справлялся и даже не опускал головы. Молодец, ничего не скажешь. Но вот пирожки уже всем розданы, а Чужой устал милостивить своих меченых собственным вниманием и добрым словом. Добро, как и нужда в нем, давно погибли в этом мире. В нем правит прагматизм и циничность. И чисто с циничной точки зрения у Чужого не было ни единого повода откликнуться на его пустые мольбы.
Мольбы внезапно ослабшего человека. Человека, который настолько запутался в себе, что не может без дельного совета. Чужой дал ему силу, кто сказал, что Чужой теперь обязан обучать их всех справляться с нею?
А все дело в метке. В том, что Дауд перестал понимать, чего он делает и к чему это ведет. Он запутался в собственных деяниях и как ребенок просил явиться старшего родителя, да расставить все точки над "и". Только вот этот мир - не песочница, а Чужой своим меченым - не старший родитель. Если у меченого недостаточно силы воли, метка разрушит его. Уничтожит его жизнь. Изобьет мораль. И бросит человека погибать на холодных камнях апатии и полного безразличия к собственной судьбе.
И это тоже правильно. Это тоже отделает зерна от плевел.

Ты нужен был мне две недели назад! Браво, Дауд. Ты даже считаешь время с тех пор, как последний раз орал в пустоту. Или будешь отрицать, что у тебя душа настолько растрепана, что не способна о тактичной просьбе? И тебя в этом винить, конечно же, последнее дело, но кого еще винить?
Чужой приходит лишь тогда, когда хочет этого сам. И откуда только в людях уверенность в обратном? Как же люди любят делать всех вокруг должными им? Да, он не просил об этой метке, но рассудите сами, чем был бы Дауд, не будь у него заклейменной ладони? И это тоже был бы интересный эксперимент, но Чужой не забирает метки назад. Даже в тех случаях, когда дважды пожалел о своем выборе.

- И я тоже рад тебя видеть, - не без доли раздражения в голосе ответил ему Чужой.

Вот так - без прелюдий он просто выкатывает свои претензии не кому-нибудь, а божеству. Забывая о том, перед кем он. Ладно, будет тебе, Чужой, ты никогда не страдал от высокомерия. И всегда был готов протянуть руку помощи тем, кто достоин этой помощи. Другое дело - Дауд не нуждался в его помощи. А убеждать себя сам в ином он может сколько ему угодно. В конце концов, Чужой просто надеялся, что это не станет больной темой, как у Соколова, который готов мир по камню разобрать, только бы докопаться до Бездны и схватить неуловимого Чужого за хвост. Избегать таких личностей - особый вид героизма.
Избегать таких людей, как Дауд - это не героизм, а извращение.

- Я был нужен тебе? - Он играл словами, катал их на языке, как дорогостоящее, но кислое вино.

Он редко показывал эмоции, но Чужой вовсе не был мраморным изваянием. Он испытывал гнев, он умел ненавидеть людей, он умел чувствовать к ним неприязнь. Он много чего умел. Вряд ли Дауд в здравом уме хочет проверить своего патрона на эмоциональную выдержку. Потому как Чужой умеет быть и не сдержанным тоже. Удивительным образом в нем сочетались мировое терпение и даже в чем-то сострадание, и разрушительная раздражительность.

- Мне кажется, ты кое-чего позабыл, Дауд - Бездна, изменчивая, прекрасная, крутилась вокруг, парила. Успокаивала нервы бесконечным туманом. Люди просто не знают, что Бездна вовсе не бесконечна. Она зациклена. И если обитать здесь достаточно долго, быстро понимаешь механизмы ее существования. - Я прихожу только тогда, когда это нужно мне.

В черных глазах не угадать эмоций, но лицо хорошо их выдает. Сдвинутыми бровями, дрогнувшими в легком презрении уголками губ. Чужой ненавидел споры о пустом. Дауд - любил спорить и наполнять пустое каким-то непонятным смыслом.
И Чужой мог бы раствориться, оставить Дауда наедине со своими претензиями и невысказанными возмущениями, посмотреть со стороны, как изменится Бездна под напором его злости и скрытых обид, как обличит она его болезненные воспоминания и из черного камня соткнет потаенные желания, вывалит образами тайные вопросы. Как заставит она его страдать. Без боли. По крайней мере той, к какой привыкли смертные.

Но Чужой не растворяется, не дает Бездне влиять и изменяться. И даже за это никто не говорит ему "спасибо".
У божества два вариант - его либо ненавидят, либо фанатично любят. И пожалуй, Чужой не станет выбирать, что из этого лучше.

+3

4

Меньше знаешь, говорят, — крепче спишь. Не то, чтобы Дауда периодами не мучила бессонница, да только как знал он ничтожно мало — так и знает этот необходимый мизер по-прежнему. Чужому до этого дела не было. Чужого, по большому счету, вообще мало что волновало — и там поди разберись, в силу ли это его проклятой божественной сути, или же — проще — в силу его патологического безразличия. Это значения не имело, а если имело — Дауд все равно не сможет узнать, какое именно, чтобы не бояться оступиться в свой следующий ход. Иногда ему хотелось бы видеть во всем этом чуть больше скрытых смыслов, чем он видеть мог в принципе — там, глядишь, было бы и до сумасшествия недалеко. А уж от него — рукой подать — и сама потеря рассудка. Не понимать всего при наличии живого интереса — было не столь невыносимым, сколь понимать, что ты ничего никогда и не сможешь узнать. Такова была роль человека. Даруя избранным свою метку, не есть ли это самый настоящий плевок оным в душу? Не это ли есть откровенное над ними издевательство? О, Дауд догадывается. Когда не знаешь что-то наверняка — положись на свои ощущения. В конце концов, значить это будет только одно — тебе опереться было банально не на что, а, значит, и выбирать не пришлось. Так что тебе, в самом деле, терять?

— Сказал бы, что удивлен это слышать, да совру. Даже для бога ты до блевоты предсказуем.

Чтобы вспыхнул пожар… порой достаточно и одной искры. У Дауда нет никакого желания следить за языком или хоть как-то смягчать углы собственной годами копившейся в адрес Чужого агрессии. Где-то внутри себя, на самом краю сознания, он прекрасно осознает, каких дров сейчас готов наломать, преследуя при этом непонятно какие цели, но, возможно, так и должно было быть. Будучи марионеткой, ты по умолчанию не обязан думать. А коли ума все же набрался — то им же казнен и окажешься. Родившись человеком, в твоей природе — задавать тьму неуместных вопросов, познакомившись с богом — захочешь в нем же и усомниться, найти в этом боге пару лишних изъянов, чтобы завладеть этим богом, свергнуть его или попросту — изничтожить. Хотя бы в своей голове, дабы знать, кого и во сколько можно было бы оценить. Принять нечто, находящееся вне рамок твоего понимания — практически невозможно, от этой невозможности — принцип, ведущий в никуда: не можешь расширить рамки сознания — сделай так, чтобы необъятное ужалось и по итогам в них влезло. В природе человека — жаждать большего, в его же природе — не уметь принимать очевидных истин, пока они же тебе не перережут глотку.

— Я никогда не забываю условий сделок, тебе бы следовало знать правду о том, кого ты избрал, — тон Дауда делается резким, взгляд — режущим; он чувствует, как от накипающей ярости вдруг начинают играть желваки, — хотя сдается мне, с твоей-то степенью заинтересованности в происходящем, выбираешь меченых ты левой пяткой от праздной скуки.

Дауд взгляд от Чужого не отводит ни на секунду: он не уверен в себе, но зато — уверен в своем к нему раздражении. Он помнит, как его впервые заставили убивать. И помнит, как, зашивая на себе открытые раны, в какой-то момент осознал, что это все — вошло для него в привычку. Помнит, как быстро принял для себя новую роль, как кровь его похитителя, что назвался позднее его «новым отцом», стекала со стен подворотни. Как от убийства — впервые и единожды — ему стало по-настоящему легко, потому как убийство в той ситуации означало снятие всех цепей и обретение собственной же свободы. Помнит, как отправлялся ночным мореходным рейсом в Дануолл: в карманах не больше сотни себеряков, клинок в ножнах, один комплект сменной одежды и… руна с парой треснувших амулетов, хранивших в себе тайны самой Бездны. Он думал тогда, что теперь сам станет себе хозяином. Он думал тогда — больше никто не посмеет отнять у него то, что по праву принадлежало ему и никому кроме. Воля. Возможность самому выбирать, что делать дальше. Дауд, в принципе, тогда не ошибся… на его свободу и правда больше никто не осмелился посягнуть. Да только с приходом Чужого все в его жизни, казалось, стало изменчивым — настолько, что грань между контролем и иллюзией контроля теряла свои очертания напрочь.

Дауд взгляд от Чужого не отводит ни на секунду. Он не видит в темноте его глаз ничего, кроме отражения самой Бездны, и угадать по нему его мыслей или эмоций — совершенно не выйдет. Он Чужого не знает и никогда не знал, но, чтобы услышать вопрос, который никто не озвучивал, много ума не нужно.

— …С чего я взял, будто ты мне что-либо должен? — китобой усмехается мрачно, тон его голоса готов жалить не хуже яда, — С того же, с чего ты взял, будто мы тебе что-то должны. Чтобы ни происходило, все происходит только потому что ты этого хотел. Ты — но не твои меченые.

Он свое отношение к Чужому давно перестал понимать; чувство злости порой граничило с чувством какой-то невнятной от него же зависимости. Момент, в который Чужой превратился для Дауда из тайны, его ведущей и воодушевляющей, в лже-бога, переоценного и эгоцентричного… не был замечен и давно канул в лету. Спрашивая самого себя, он не сможет ответить наверняка, какие чувства его терзают всякий раз, когда метка горит огнем или сон прерывается очередным зовом Бездны. Дауд хотел бы ответов. Дауд хотел бы участия Чужого в собственной жизни. Хотел бы отдачи. Знать, что его обращения не тонут в небытие среди бесконечности Пустоты.

Не в надзоре Чужого нуждался Дауд. Не в его наводках и помощи — он давно не знал ситуаций, из которых не смог бы найти выхода сам. Он хотел знать, в чем его цель… какую роль он играет в хитросплетениях мироздания. Хотел понимать, для чего он Чужому. И быть к этому готовым, потому что там, где начинается воля одних — приходит конец воли прочих.

Не получать ответов на самые простые из вопросов… означало либо необходимость принять неведение как должное, либо — заставить ответить знающих. Зная Чужого, тут любой путь приведет к единственной исходной. Так что, в самом деле… было бы что терять.

— Ты ли открываешь мне Бездну или же Бездна сама открывается мне — не имеет значения — так или иначе я здесь. Это снова нужно тебе? Если да, то теперь я трижды подумаю, насколько для меня это будет важно.

Отредактировано Daud (2018-11-21 11:37:56)

+2

5

Как много упреков и как мало сути по факту. В этом был весь Дауд. В это он был абсолютно, можно сказать, индивидуумом. Естественно, бывало, случались подобные ему люди, но никто не дотянул даже до половины сделанного и совершенного им. При этом, оставшись живыми, естественно. Люди с завышенным чувством собственного достоинства, требовательные ко всему миру, считающие, что им кто-то чего-то должен только потому, что обратил на них внимание, они такие долго не живут. Жизнь и судьбы быстро расставляют все точки над "и". Когда жизнь начинают трясти за плечи и что-то от нее агрессивно просить - она отвечает ударом. Судьба еще менее терпелива. И вот тебе кажется, что ты на нечто избран, как в следующее мгновение уже неизбежно дохнешь в канаве.
Дауд столько раз ходил по карнизу, столько раз был на краю пропасти, но ничем не научился. А, может быть, научился совсем не тому. Чужому оставалось смотреть на него и кривить улыбку в обратную сторону. Не то, чтобы Дауд делал что-то неправильно, но он делал совсем не то, что было по нему заявлено. Чужой и в этом виноват сам (правда, Дауду совсем не обязательно знать об этом) - он сам накладывает на людей свои ожидания и глубоко расстраивается, когда они перестают соответствовать действительности. Это только его божественные замашки. Пожалуй, он верит в людей куда больше, нежели они того заслуживают.
Но от этого уже никуда не убежать и это колесо Сансары уже давным-давно запущено. Его предназначение - управлять этим миром через людей. Так, как люди (и только они) умели делать это. Чаще всего всё шло не по плану, но главная цель была все же достигнута - мир изменялся и куда-то двигался. Чужому было практически наплевать, к чему это приведет. Единственные эмоции, которые он ощущал были направлены исключительно на людей.
Он удивлялся их старательности, настырности, упрямству. Восхищался их находчивости, гениальности, силе духа. Он ненавидел ни к чему не приводящую жестокость, ненавидел пустое зло, алчность, отравляющая все вокруг себя. Он любил несправедливость, обожал смотреть, как люди встают против нее, как меняют тем самым собственные дешевые жизни, наполняя их богатым смыслом. Ему нравились баррикады, ему нравилась борьба внутри душ. Ему нравилось разжигать огонь сомнений, толкать людей на глубокие мысли, увлекать их в тяжелую философию. Чужой никогда не являлся людям глупым. Ему нравилось давать толчок потенциалу. Ему нравилось сажать зерна и смотреть, как из них прорывается росток к чему-то.
Но Дауд разрушил абсолютно все его представления о том, что он любит, а что ненавидит. И не сказать, что Дауд был плохим человеком. Глупым или нечто подобное. Нет. Он любил подумать. Именно мысли завели Дауда в те самые крайности, которые он сейчас выплевывал в Бездне, как комочки с ядом.
- Змея, укусившая собственный хвост - ответом было на все эти реплики и попытки призвать Чужого к какой-то фантомной совестливости.
Чужой любил и ненавидел людей, но ему никогда не было стыдно. Ни за них, ни за себя. Дауд же придумал себе образ, на который с трудом натягивал Чужого, а потом, бросив эту затею, понял, насколько глубоко ошибался. А все дело было в том, что Кинжал Дануолла никогда не понимал сути Чужого. Может быть, это была даже пища не для его ума, но Дауд замахивался на великое. То, чего постичь ему никогда не будет суждено. Вовсе не в силу ограниченного ума (хотя и это тоже), скорее в силу того, что такие как старик Дауд все-таки никогда не освободится от стереотипного мышления.
Нет, Чужой не ошибся в нем. В нем есть сила воли, необходимая храбрость для того, чтобы изменить собственную жизнь и мир вокруг себя. Это запустит механизм. шестеренки начнут работать. Все вокруг изменится вместе с ним. Вместо того, чтобы забыть о привязанности к Чужому, вместо того, чтобы вопрошать о его внимании рядом с алтарями, пробираясь в заброшенные квартиры одержимых, он не предпочел правильный путь развития. Остановился.
Факт в том, что на этом пути нельзя останавливаться. Иначе провалишься в трясину.
- Ты валяешься и бьешься о землю, пораженный собственным тщеславием - его голос раздавался в каждом уголке Бездны, он наполнял ее. Делал живой.
Движения Чужого никогда не бывали резкими, он ходил медленно, кружа, словно стервятник, хищная птица, над своею жертвой. Всегда смотрел в глаза, всегда вызывал мурашки, страх, ужас, восхищение, никогда - не ненависть, полученную от Дауда, как незаслуженную пощечину. Чужой никогда не скажет ему, какие надежды питал, никогда не скажет, какие чувства к нему испытывал. Дауду это незачем знать. Уже незачем.
- Не понимаю, где кончается твоя невоспитанность и мое пренебрежение - грубая усмешка, как возвращенная пощечина. - Ты всегда не был тактичным. И, наверное, совсем позабыл, - Чужой повертел свою ладонь перед собственными глазами. Как бы ему все это самому не позабыть однажды - что мне абсолютно наплевать, что ты обо мне думаешь. Мне все равно, что ты делаешь со своей жизнью.
И это не ложь. Ему в самом деле наплевать. Это похоже на эффект зараженного чумой. Циничному доктору все равно, что человек сделает с собой, приговоренной к мучительной смерти однажды. Одно лишь для него имеет значение - чтобы болезнь эта не распространилась дальше.
- Я здесь, потому что мне докучают твои громки возмущения. Мне противно твое нежелание решать собственные проблемы самостоятельно. Ты нарек меня твоей нянькой и носишься, цепляя меня за рукава. Кому это понравится? Такой несамостоятельный карапуз.
Однажды Дауд решил для себя, что проще будет обо всем спросить Чужого. Поначалу это выглядело логично. Ни один меченый не может справиться с данной ему силой в одиночестве. Оказываясь с такой власть в руках, меченому необходимо указать путь ее использования, дать ему понять, как обустроен этот мир. Но это не может длиться вечно. Ошибка Чужого заключалась не в том, что он дал неправильному человеку силу. А в том, что он подумал, что этот человек равен многим другим. И ничем от них не отличается.
Но Чужой был уверен и в том, что он не обязан быть своим меченым нянькой.

Отредактировано The Outsider (2018-11-22 16:56:49)

+2


Вы здесь » anticross » Фандом » when this story is over